Увиденное в соборе впечатлило меня больше, чем все достопримечательности Каменца (а их не мало) вместе взятые. Картины жили, в них по-настоящему разыгрывалась трагедия, мне казалось, я узнаю легионеров с кнутами, детей, сбежавшихся на зрелище, и То Лицо, которое вроде бы уже потерялось безнадежно за множеством других изображений.
Прямо в душу глядел, как тут отвести глаза? А если долго и сосредоточено смотреть – рамка чернеет и сливается с миром – со стенами собора, с промозглостью маленького города, с серостью неба и жизней, и остается единственно видимой и реальной протянутая к тебе рука, светлость которой режет глаза до слез, и, глотая эту боль, знаешь, что вот сейчас, нечаянно прикоснулся к тому великому, прекрасному и полному любви, чему нет имени в языке.
Я хотела знать имя художника. Оказалось, - местный, живой-здоровый, работает на стройке, женат, двое дочек... Приезжие искусствоведы называют его Рублевым этого столетия.
Он вышел босиком, я куталась от холода в мех. Он пригласил в дом. Я никогда не видела более откровенной нищеты. Он предупредил, что продавать никакие картины не будет: «Картин, собственно, нет. Есть эскизы – на картоне от коробок, собранных на рынке, - нравится? – берите даром. Только, очень прошу, никаких журналистов, никаких галерейщиков, никакой суеты...».
Потом он говорил о свободе и смысле творчества, читал стихи Набокова о славе, точнее о ее никчемности, и было в этом столько душевной силы, что все мои мучительные терзания - "как же помочь? Что я могу сделать для него?», заходили в тупик - «Да ведь он же богаче всех, кого я когда-либо видела».
И прямо по коже – мурашками – бежало ощущение явленного сердцу чуда высокой души.
( Картинка 100 килобайт ) ( Картинка 102 килобайт )